Однажды я увязался с ним пройтись. Там были лужи, грязь, кое-где положены хилые доски и нужно было с доски на жердочку перепрыгивать. (Кстати, на дороги из Заветов была большая, незасыхающая лужа, и я взял за правило, каждый раз, когда иду на службу, приносить один камень, и за лето я эту лужу закрыл. Наверное, эта каменная дорога сих пор осталась). Так вот, мы с о.А. прыгали через лужи, и я спросил о.А: «А как же так, Елена Семеновна была такая праведница, воспитала Вас, такой верующий человек, а так тяжело умирала». Он, ничуть не смутившись, сказал: «Ну, знаешь, наш Спаситель тоже не очень комфортно умирал».

Я тогда стал спрашивать о его режиме. «Ты знаешь, я с утра стараюсь писать, потому что утром творческая жилка лучше работает. А после обеда не работаю, убираюсь по дому». Думаю, как же так? А потом понял, что о.А. понимал, что жену надо отпустить, чтобы она с ума не сошла в поселке с пьяными аборигенами, в четырех стенах. Она работала методистом в Пушкино, где был филиал Химкинского института Лесного хозяйства. И о. А. участвовал в домашнем хозяйстве, он готовил, покупал еду. Возил белье всей семьи в рюкзаке в американскую прачечную в Загорск. Заправлял, сушил, гладил, а пока машина работала, он читал, писал. Вся мужская работа по дому была на нем. Он не роптал. Иногда мы ругаемся, что нам не хватает времени, а как же он? Огромный дом, который все время надо содержать в порядке.


Меня удивило вот что. Говорят, что православные священники проходят три стадии: 1 – старообрядческая, когда они с утра до вечера протирают лампадки в алтаре, моют, иконы расписывают. Наводят благолепие, никого не видят; 2 – протестантская, когда они занимаются только общиной и Словом Божьим, а церковь зарастает пылью; и третий период связан со всякими отклонениями – алкоголь, еще что-то. Так вот, когда о.А. служил в Алабино, он произвел грандиоз-ный ремонт в храме, проявляя при тотальном дефиците чудеса изобретательности, организовал роспись иконостаса, провёл тепло, сделал рос¬ошные светильники, которые сам смастерил из чешского стекла, достал списанные двери, которые не берет ни жара, ни холод, - из метро. Сделал картинку из храма. Только закончил реставрацию и его чуть не посадили из-за плитки, которую какой-то негодяй-алко¬олик воровал в музее. Был процесс, который генеральный прокурор СССР Руденко лично на себя взял. Господь разрушил этот процесс, и из-за того, что сняли Хрущёва и борьба с религией стала неактуальна, от о.А. отстали.

И вот после того, как о. А. стал служить в храме Новой Деревни, роспись которого называли «смерть эстетам», там он был вторым священником. А по уставу все храмовые работы лежат на настоятеле, но всё равно, при желании он мог организовать хотя бы роспись, но практически ничего не сделал, а ведь у него половина прихожан были художники. Я вспомнил такую картинку. Вот о. Александр идет в Новой Деревне мимо свечного ящика, мимо старосты Ольги. Протекла крыша и прямо на Престол капает вода. Он только спросил: «Так раньше когда-нибудь было?» Она отвечает:- «Нет». И пошел. Всё. То есть Господь, сделав о.А. вторым священником, оградил его от забот по ремонту храма, и он перестал вкладывать силы в камни, в крыши. А начал вкладывать в людей, и это все осталось. Кто несет сейчас его имя - его ученики, а что осталось от трудов о.А. в храме Алабино? Наверно ничего.
Насчет того, что с утра лучше работает творческая жилка. Володя Н., который стал католическим священником, заказал мне мессу. Пришел ночью как к Моцарту, и заказал мессу, не траурную, а нормальную. Я ночью писал эту мессу. А утром проснулся, стал смотреть и вижу - какая чушь! Потом прочел у Толстого, что ночью невозможно работать, потому что ночью спит критик. А когда просыпаешься, просыпается и критик и видишь - чушь собачья! Никуда не отдал. Все оказалось ночным полубредом.

Конечно, о. Александр использовал каждого человека по максимуму. Я как-то от безделья научился пиcать уставом, полууставом, я умел писать шрифтом как в книгах церковных. Он всегда использовал этот момент. По просьбе отца (у меня сохранилась его записка) я писал расписание на Рождество и на Пасху всегда очень красиво - уставом, полууставом, этими буквицами. Он каждого человека в церкви старался использовать по максимуму.

И еще. Я был на одной свадьбе, куда меня позвали ребята-музыканты. Там какая-то баба-алкоголичка стала собирать деньги на свадьбе, а мы уже собрали и отдали жениху деньги, но поскольку это было прилюдно, пришлось забрать у жениха и снова положить на тарелку. Было так стыдно. Я не знал, куда провалиться от стыда. Она нас подставила. Так же не делается, и жениху было как-то неловко. Я побежал жаловаться о.А. Он сказал: «Ничего подобного. Очень хороший обычай. Молодоженам деньги очень нужны». И даже хотел записать кассету с примерным сценарием свадьбы, где был бы и момент сбора денег.

Еще история, которая меня очень удивила. Дело в том, что св. Максимилиан Кольбе говорил своим ученикам: «Вот сейчас я, как в трамвае должен одной рукой держаться за поручень, чтобы не упасть, только одной рукой вам помогаю, а когда умру - буду помогать двумя руками».

Я сильно заметил эту разницу, когда о.А. одной рукой мог помогать, а когда он стал помогать двумя руками. В начале перестройки было создано общество «Духовное возрождение», которое должно было заниматься христианскими программами. Я помню, в ДК им. Горького стали обсуждать проблему организации духовного выступления, и кто-то договорился в Зеленом театре в Сокольниках, чтобы кто-то спел, кто-то прочитал стихотворение. О.А. сказал: «Давайте я буду выступать, все готово». Тогда я встал и сказал, что это чудовищное место. Я как-то там выступал, мы пригласили тьму гостей, и они не могли найти это место. Гости часами блуждали по парку, и когда мы шли с концерта, они попались нам навстречу. Настолько заколдованное место. Если хотим, чтобы все провалилось, давайте в Сокольниках. Более запутанное место трудно представить в мире. И потом, кто будет арендовать аппаратуру для певцов? Когда я ска¬ал такие вещи, все стушевались. На таких площадках всё настолько бестолково, ни микрофонов, ни усилительной аппаратуры. Такие вечера с наскока не выходят. В общем, тогда, так ничего и не вышло, а о. А. стал сам выступать по разным Д.К.

Группа «Тропарь. О Степурко и Л. Ульянова И вот как только о.А. погиб, 30 сентября – в день памяти мц. Веры Надежды и Любови - состоялся грандиозный концерт, который Таня Диденко организовала с подачи о.А. в концертном зале гостиницы «Россия». И я должен выступать. У меня ничего нет, ни фонограммы, ни музыкантов, ни денег на студию. И вдруг, мгновенно все организовалось. Группа «Обряд», Саши Лаврова бесплатно, в своей студии записала минусовую рок-фонограмму, нашлась солистка – Люда Ульянова. Мы выступали с рок-песнями из кантаты «Действо о пр. Сергии», и «Царь Иудейский», причём, знаменный распев, как оказалось, «в ноль» ложился в стилистику хард рока. Просто «Led Zeppelin» какой то получался. И всё это было настоящим чудом.
И в итоге мы, с Людой смогли выступить, причём в арию Прокулы из спектакля «Царь Иудейский»,
я начинал тем же погребальным спиричуэлом, который играл па похоронах о. А. в Новой Деревне. На этом фестивале духовной музыки, посвящённым о. А. были академические и рок-коллективы. Академические пели церковные песни, а рокеры играли рок-мейнстрим. И я оказался таким мостиком, который связал эти два явления, потому что в моих песнях меня был сплав церковных академических песнопение с рок-идиомами.
Я сразу вспомнил, что когда о.А. был жив, он не мог так помочь, а когда погиб, то все это произошло чудесным образом. Он, как бы всё организовал «двумя руками» - и записи, и фонограммы. Я долго потом выступал со своей группой, которую мы назвали «Тропарь», на разных площадках, даже в Кремлёвском дворце съездов.
Так же мне помог о. А. приобрести дорогущий японский синтезатор, для записи фонограммы оперы по мотивам повести В. Соловьёва, «Три разговора», сюжет которой мне предложил о. А.

Конечно, со своей педагогической зарплатой, я и мечтать не мог об этом инструменте. Вдруг на 5-тилетие со дня гибели о.А. американские христиане устраивают грандиозное действо на «Олимпийском стадионе». На огромном экране проецировался портрет о.А., а справа горел Крест, вокруг ко¬торого развивались события. Тогда я написал практически час музыки, в том числе мини-оперу по евангельскому сюжету. И что вы думаете, мне заплатили ровно столько, сколько стоил синтезатор, ни больше, ни меньше.

Еще была такая Елена Александровна, она очень быстро говорила, потому что она переболела энцефалитом. Она писала иконы. Она написала «Трех святителей» для алтаря и жаловалась о.А.: «Ну как я могу увидеть свою икону, меня же не пускают в алтарь». О. А. ответил: «Ну вот, если бы только одну Елену Александровну не пускали, а всех других женщин, - пожалуйста, это действительно было бы как-то странно». Она как-то стушевалась и перестала жаловаться.

Я был на дне рождения у о.А., и он показывал мне фотографии Алабинского храма. Оказывается, Алабинский храм входил в ансамбль дворянской усадьбы. Говорит: «Вот как интересно - ничего не осталось, по кирпичику разнесли, остался храм и галереи, которые окружали храм, поскольку аборигены там сушили дрова». Приехал наследник этого имения туристом, он помнил усадьбу. Огромное здание, но ничего не осталось, только дрова и храм. У тех, которые не в Бога богатеют, ничего не остается. А те, кто в Бога богатели, как, скажем Поленов, там все осталось, или тот же самый Останкинский театр.Я как-то заехал к Зое Афанасьевне, туда приехал о.А. Она стала говорить про подругу Даши, которая была наркоманкой. О.А.: «Ты знаешь, у наркоманов психика как тонкое стекло, с ними надо очень бережно, иначе оно разобьется». Я до сих пор запомнил это выражение.

Одно время за о. А. стали следить, иногда даже присылали к храму машину с подслушивающей аппаратурой. А о.А. была большая переписка и он не хотел, подставлять своих адресатов, чтобы письма бросались в Пушкино и попадали в Пушкинское КГБ. Он нас просил письма бросать в Москве. Помню, он давал большие пачки писем разбрасывать по почтовым ящикам. Он давал мне деньги, чтобы я отправлял поздравительные телеграммы, не помню, по каким случаям. Текст всегда был один и тот же: «Поздравляю, обнимаю, целую. Ваш отец Александр».

Помню, когда я стал собирать документы, чтобы поступить в Союз композиторов, мне говорили: «Ну, зачем поступать? Цензурная организация, один из барьеров для того, чтобы не пропускать живых людей». А о.А. сказал: «Так мало в стране у людей привилегий, так мало благ, что даже если одно лишнее будет - уже хорошо». Тогда члену союза, за квартиру можно было меньше платить, еще какие-то блага.

О.А. всегда обманывал мои ожидания, предположения. Была одна учительница, очень странная женщина, которая пробавлялась джазом, даже пыталась петь, она стала собирать группу изучения английского языка. Я сказал о.А., что вот меня приглашают в группу, надеясь, что о.А. скажет: «Зачем ходить к этой дуре, тем более денег нет». А о.А.: «Нет, я тебе денег дам, иди учи». Дал мне денег. Парадоксально решает наши проблемы. Всегда очень неожиданный, непредсказуемый человек. Джазмену конечно необходимо знать английский.

Рассказывали, что когда о.А. готовили на посадку, во время допросов у о.А. достаточно часто менялись следователи, и каждый следователь начинал по-новому. Это такой приём, чтобы при сравнении со старыми показаниями можно было подловить и уличить. Мой приятель сказал: «Да следователи не читают все тома дела о.А. Прочли бы все тома – может изменились бы и стали бы другими людьми, такой океан информации получили бы».

О.Александр в Ларе 80-е годы

Я несколько раз приезжал на Сергиев день 18 июля в Лавру, и всегда там встречал о.А. Он приезжал туда, очень красиво одет, в черных очках и общался со священниками. Мы однажды приехали с одним моим приятелем-трубачом, не церковным чело¬веком и там встретили о.А. Мы даже не подходили. Он с кем-то разговаривал, мы не договаривались о встрече. Он с духовенством беседовал. И он видимо всегда очень почитал этого святого. Когда бы я ни был в этот день в Сергиевом Посаде, всегда встречал о.А. Мой приятель сделал на плохенькую «Смену» его фото и получилось неважно, с разводами, но зато такого фото больше ни у кого нет.
Рассказывают, что о.А. любил в самые застойные годы ходить в облачении в музеи, скажем, в Третьяковскую галерею.

«Чтобы знали, что мы живы»

Я сейчас прослушал запись на освящении квартиры. Я послушал – у меня волосы дыбом встали. О. А. что-то хочет сказать, а я все время перебиваю, и он ничего не говорит, просто ждет, как-то терпит. Какое же у него терпение! Я бы давно уже по голове дал. Как же он нас терпел? Он всегда умел человека не смущать.

Мы с Валерой Ушаковым ехали с о.А. квартиры освящать - мы поехали к одной прихожанке, потом к другой, несколько человек. Иногда заходили, иногда на улице стояли. Целый день мы с ним болтались, и очень захотелось по малой нужде. А стыдно священнику говорить об этом, мы ведь закомлексованы. Тогда туалетов на улице вообще не было. Мы жмемся-жмемся, а сказать не можем. О.А.: «В чём дело? А, побрызгать? Да вот за углом».

Еще помню одну Пасху в Новой Деревне. Это был редчайший случай, когда совпадали католическая и православная пасха. О.А. весь светился, сиял, сказал вдохновенную проповедь: «Какое счастье, какая радость, Божья любовь, милосердие, что весь мир сегодня может встречать Пасху, наверное, кроме Албании и Китая. Но я верю, что и там люди встретились и отмечают Пасху тайно». Это была совершенно фантастическая проповедь. Полет, полет. Господь Воскрес! Очень смело говорил.

Мария Витальевна Тепина

Помню, он говорил, что если вы чувствуете какую-то связь с ушедшим человеком – обязательно молитесь. И если вы чувствуете, что он помогает, молитесь ему, не дожидаясь официальной канонизации.Я сейчас часто вспоминаю эти слова, ибо всегда, когда лечу зубы, молюсь Марии Витальевне, которую очень люблю, ведь она была зубным врачом.

Была очень интересная форма молодежной тусовки. В певческом, который сняли в Деревне домике тусовались «прихрамывающие», т.е. те, которые работали при храме, например, пели. Эти люди создавали новодеревенский фольклор, частушки. Например, вспоминаю такую частушку: «Как пойду на солею – вижу Мишу с Олею». Это про Мишу Завалова и его жену - Олю.В этом домике о.А. проводил катехизацию перед Пасхой. Однажды я был свидетелем такой беседы, тогда он говорил: «У нас космическое предназначение. Мы призваны управлять галактиками». Я, да пожалуй, все были потрясены такой грандиозной перспективой, которую он разворачивал перед нами.

О.А всегда хотел, чтобы общались старые и новые поколения. Он к нам домой послал «Ежика» (Веру Корнееву). Она пела нам песни, рассказывала о лагере, рассказывала о своей жизни. И она была очень рада, что мы можем общаться. Она говорила: «Мы были уверены, что мы умрем - и Церковь умрет».

Такая смешная история. У о.А. была сильная травма ноги, он страдал, он ходил еле-еле, на службе чуть не падал. Одна женщина-прихожанка послала меня на фабрику инвалидов где я купил там чудовищные ортопедические ботинки для людей с деформациями ноги, с шишками. Когда я принес эти ботинки, он, ни слова не говоря, заплатил мне деньги. Но я ни разу не видел его в этих ботинках, он ходил красивый в итальянской обуви, которую ему откуда-то привозили.

Отец Александр умел во время бесед устраивать диалог. Он не любил монолог. Например, однажды я его спросил: «Объясните притчу о неверном домоправителе?» Вдруг о.А., ни слова не говоря, поворачивается к Толе Ракузину и говорит: «А пусть Толя расскажет. Толя, как ты думаешь, что означает эта притча?» И Толя начинает рассказывать.
Какой то человек хотел приехать к нему домой и намекал ему, чтобы он его пригласил. А он видимо не хотел, чтобы тот приезжал и говори: «Вот, представьте, я приду к Олегу, а у него маленькие дети на горшках сидят, пеленки не стираны. Ну, как, скажет он мне спасибо, что я пришел? Так неудобно». Всегда задействовал какой-то образный ряд и всех, кто рядом стоял.

У о.А. начался чудовищный псориаз. Ему помогал тройной одеколон, а тогда был дефицит спиртного, весь тройной одеколон скупали алкоголики. Он меня просил, и я привез ему 6 или 7 флаконов. В Москве все-таки больше аптек, чем в Пушкино, поэтому алкоголики все смести не могли.

После перестройки ко мне домой приехали телевизионщики, чтобы снять обо мне передачу. Но вот невероятно, впервые за много лет, у них не записался звук и они договорились со мной, что приедут ещё.Я это воспринял, как знак и побежал к отцу Александру за советом, но подойти и поговорить с ним в 89 году, из-за нашествия многих людей, уже не было никакой возможности, и я передал в алтарь записку с перечнем тем, которые можно обсуждать, чтобы он подчеркнул ответ – да, или нет. Он ответил: «Всё можно, кроме больницы на Юго-Западе». И лишь недавно я узнал причину такого запрета. О.А. только начал посылать прихожан для работы в больницу. И надо же было такому случиться, что один из них, после больницы написал резкую критическую статью, опубликованной одной газетой. Конечно, то, что он написал – было правдой, но у о. А. была цель не критиковать больничные порядки, а помочь больным детям. И он потом, огромными усилиями, еле-еле погасил этот конфликт с больничным начальством, и теперь он стал боятся, как бы я тоже чего не ляпнул.

Неофиты обладают странной особенностью: они путают сакральное, (хотя в церкви все сакральное), скажем, церковное и светское. Я пришел и решил воспользоваться, попросил: «Освятите мне трубу». Он сказал: «Давай». Какой-то был странный момент.

Как люди чувствуют о. Александра Меня как носителя добра, так и люди, которые ненавидят его, тоже его чувствуют и его прихожан. Я помню, мы с женой и маленькими детьми, перед 1-м сентября, ездили в Лавру к Сергию, чтобы весь школьный год прошел хорошо. Мы приехали, а там поставили дружинников с зелеными повязками. Дружинник меня остановил, стал спрашивать документы, паспорт, допрос мне устроил как в КГБ, обыскал сумку, – мне так стало противно. Просто, как сатана, испортил настроение. Мы подошли к Сергию, побыли немного, постояли. И уехали домой, не стали задерживаться. Я говорю: «А что, вот у нас свой Сергий». И мы поехали на место убийства о. А. в Семхоз. Когда меня сейчас спрашивают, почему я не еду в Иерусалим, я говорю, что мой Иерусалим в Семхозе, и в Новой Деревне.

Как-то 9 сентября я был в ауте. У меня болело сердце, и я не мог приехать как все, с утра. Потом к трем часам отпустило, и я к 5 часам приехал. Я осматривал старые места, до боли знакомые. В храме ни одной новой лампадки, ни одной новой иконы, ничего нового, все старое. Каждое де-рево, каждая тропинка - все осталось. Тут я ходил с детьми плавать, тут то случилось, тут - это.

Все на месте, а жизни-то нет. Зашел в храм. Все священники уехали на конференцию, и там служил чужой священник, было 4 человека прихожан. Мы пошли на могилу Елены Семеновны и тоже еле-еле нашли. Я ехал, мне было так это жутко: все на месте, а жизни нет.

Мы с Володей Шишкаревым переписывались СМС такими маленькими стихами, и я послал ему такое стихотворение:

Здесь всё та же топография,
Но не та уже история.
Лишь по старой фотографии
Вспомнишь что за территория.

Там только дороги заасфальтировали, потому что построили новорусские коттеджи. Где была помойка, там огромный 3-этажный коттедж. А все на месте. Я понимаю, почему в первые годы не было паломничества в Иерусалим, это началось потом. Они чувствовали Бога везде, и в Семхозе, и в Новой Деревне.

У меня был еще странный эпизод. Я поехал с Валерой Ушаковым в пионерский лагерь, повез туда оркестр из детского дома, мы играли на линейке, еще на каких-то мероприятиях. И я взял с собой церковные книжки почитать. Ребята были очень тяжелые, столько крови попортили, такие тяжелые дети. Например, у одного отец топором зарубил мать и бросился под поезд, а у них осталось 5 детей. У другого парня мать - алкоголичка, и он всё время придумывал, что она приезжает, его встречает, привозит ему подарки. А она не встречала, пьяная валялась в канаве. В общем, очень тяжелые ребята, курили. Я решил ходить с ними на рыбалку. Мы ходили в 5 часов утра до подъема, ничего не ловили, но у них было счастье. И однажды я опоздал с этой рыбалки, а надо играть подъем. Мы побежали, и я забыл авоську с церковными книгами. Ее нашли, позвали Ушакова: «Что такое? Это ваш протеже». Он говорит: «Он же православный, он не баптист», они баптистов очень боялись. Я когда рассказал о.А., он говорит: «Ну, зачем ты так сделал, зачем нужно было брать эти книжки? У нас такая христианская русская литература – ну почитай Толстого, Лескова. Почитай Пушкина – такой христианский поэт. Какая благодать и не надо было все это брать».

Вот еще. Он умел задействовать как людей, так и пейзаж. Однажды мы ехали на такси в Новую Деревню по проспекту Мира, по Ярославке. Вдруг о. А. говорит: «Видите этот дом? Вот здесь альтист Данилов уходил в иные миры». Тогда была очень модная книжка Владимира Орлова «Альтист Данилов».

Или когда я Антона, сына от первого брака, (ему было 7 лет), привел как-то в Новодеревенскую церковь. Мы вошли в алтарь. Жена отдала его в интернат, он никогда не видел священников. Отец Александр уже облачался. Антон спросил показал на рукав и спросил: «Что это такое?» – «Это поручень». Я думал, что он по-детски что-то скажет, придумает какую-то легенду. А он по-взрослому говорил с Антоном. Я не ожидал от него. Как-то он всегда обманывал мои ожидания. Умел говорить с детьми по-взрослому.

В 70-е годы к нам в Новую Деревню попала книга протестантского богослова, который так в ней учил молитве: - Он рассказал такой примет. Однажды к нему подошла молодая девушка и пожаловалась, что не может найти жениха. Тогда он взял листок и начал её спрашивать: «Какие волосы должны быть у жениха?». Девушка ответила, что ей нравятся блондины. «Какой рост, какой цвет глаз, какая профессия?», - спросил проповедник. Девушка ответила, что ей нравятся высокие мужчины 180 – 190 см, голубоглазые и те, вид деятельности которых, связан с искусством. И так, задав ещё 10 вопросов, проповедник записал все ответы девушки и протянул ей листок с такими словами: «Повесите его на зеркало, и каждый раз, когда будете к нему подходить, молитесь об этом человеке». «И что вы думаете – продолжил эту историю проповедник, - через три месяца, в церковь этой девушки приехал выступать хор соседней церкви, дирижер которой обладал всеми этими качествами, (блондин, высокий, голубоглазый, музыкант). После концерта был чай и место за столом у девушки оказалось, как раз рядом с дирижером. Они познакомились и вскоре поженились», - закончил свою историю пастор. Когда мы познакомились с этой удивительной историей, мы отправились к отцу с вопросом: «Это что, магия?». «Нет», - ответил нам о. А., - если Ваша молитва будет неопределённой, как за-дание у одного сказочного героя - приведи меня туда, не знаю куда, дай мне то, не знаю что, - та-кая молитва, рассеивается, как свет в тумане. А когда Ваша молитва конкретная, до цвета волос и глаз, то она стрелой летит на небо». «Хорошо, - пошутил Володя Б. «Девушка на зеркало должны вешать листок. А мужчина должен листок вешать на женщину?» «Ну почему? – возразил о.А., - а бриться? Ведь мы должны каждый день бриться. Тоже на зеркало» - закончил он с большим подъёмом.

О. А. был необычайно открыт ко всему новому, в том числе к молодёжному сленгу. Я как-то пришёл к нему на исповедь и стал жаловаться, что, мол, не удаётся обуздать время, то поздно ложусь, то опаздываю. «А ты знаешь, - ответил о.А., - у молодёжи сейчас такое в ходу словечко «чётко?» А действительно, в 90-х годах молодые люди любили употреблять это выражение. «Почему, - продолжил о.А, - потому что эта чёткость, которую и молодёжь любит да и, пожалуй все люди, требует жесткого отношения ко времени. Чтобы ты чётко смог переключаться с одного события на другое». Сам он конечно, умел фантастически управлять своим временем, уже с подросткового возраста, научился ложился в 9 и вставал в 5. И сразу начинал заниматься, поэтому столько знал.

О.А. мне еще говорил, что когда его вызывали на допросы, спрашивали: «Какие вы высказываете критические замечания по поводу государства, режима, правительства своим прихожанам?». Он отвечал: «Меня занимают исключительно вопросы церковной самокритики». «У нас столько проблем в церкви, что хорошо бы со своими проблемами разобраться».

О.А. умел входить во все – даже в очень сложную проблему. Помню, мне один человек рассказал о Рерихе, когда через него махатмы послали Ленину письмо о том, что хорошо, что уничтожили мракобесие, православие. Какая-то полная бредятина! Он сказал: «Ты знаешь, он гениальный художник, посмотри на его картины, а на всё остальное не обращай внимания».

И еще. Про о. Владимира В., который написал о.А. скандальное письмо, он вызывал жуткое недоумение у всех прихожан. Вдруг о.А. неожиданно про него сказал такую вещь, что есть два стиля поведения священников. Когда человек рукополагается, человек меняется, начинает го-ворить на птичьем языке: «Спаси Господи», «Ангела-хранителя в дорогу», церковные прибаутки, байки. Начинается театральное действие. Другие священники, наоборот, этого не делают. Он рассказал, что когда отца Антония Блюма хиротонисали во епископа, он пригласил своих друзей и сказал: «Как я тебе был Тоня – зови меня Тоня, был для тебя Антон – зови меня Антон». Всё, никаких «владык». Так оставался до самой смерти со своими друзьями, как в детстве звали. А эти, говорит, наоборот. Сразу переходят на птичий язык: «Благослови, батюшка», «спаси, Господи».

О.Александр никогда не говорил о своих трудностях, переживаниях. Только однажды, ко-гда мы шли до перекрестка, он вдруг сказал: «Знаешь, какая-то типа рака опухоль возникла». К счастью не было рака, оказался жировик.

Маруся В., которая жила как раз напротив церкви и очень любила о. А. Она во время службы всегда стояла возле ящика. Однажды я решил зайти на всенощную, встал около ящика и слышу, она всю службу поет. Она пела, как поют фольклорные певцы, с глиссандо и придыханием, но настольно потрясающе, что я просто оцепенел.
Тогда я подумал, что, наверное, до неба только её сердечный голос и доходит, а не хористов-профессионалов, которые поют за деньги. Хорошо, что у меня осталась плохенькая фотография этого замечательного человека, которую я сделал на венчании. А за Марусей стоит м. Нона и висит моё расписание, написанное уставом.
Любопытно было бы собрать и записать то, как о. А. и сейчас общается со своими прихожанами через сны. Вот Оля П. рассказала мне фантастический сон. После гибели о.А. плакала с утра до вечера без остановки. На девятый день о.А. ей приснился. Он стоял в кабинете, в котором было много книг. Оля спрашивает: «Чем вы занимаетесь?» О.А. сказал: «Сейчас я тебе покажу. Видишь, я пишу «Книгу судеб детей моего прихода». И когда он открыл эту книгу, то зазвучала божественная музыка, эта музыка стала входить в каждую клеточку ее тела и наполнять ее радостью. И она почувствовала такую степень блаженства!

Тут он сказал: «Слушай, про тебя тоже написано, я могу показать». Она пошла ему на встречу. И когда музыка превратилась в многоголосную, вдруг она поняла: «Я сейчас умру, просто не выдержу счастья, блаженства, я не в состоянии эту радость перенести». Тут о.А., как бы спохватившись, говорит: «А, ну да, тебе еще рано, стой на месте». Она после этого проснулась. Он пишет «Книгу судеб детей своего прихода».

Еще один сон про о. А. рассказал наш прихожанин-переводчик. У него была сложная ситуация дома с разводом. Все разрушилось, и ему сниться, что он сидит за штурвалом вертолёта, который летит над землёй, и вдруг вертолет начинает терять высоту и падает. Он в ужасе, но ничего не может сделать. Вдруг сзади просовывается рука, берется за штурвал и выводит вертолет на курс. Он оборачивается – это отец Александр. Образ очень яркий.

Одна мать мне рассказала, что она очень боялась за своих детей. Школьникам продают наркотики, девочек воруют. Там живут одни чеченцы, они избивают школьников, милиция куплена. Она так волновалась за детей, была в ужасе, ужас ее парализовал. И ей снится сон: снежная горка сделана возле реки, дети едут прямо в прорубь, могут погибнуть. У самой проруби стоит отец Александр, хватает и отводит санки от проруби, хватает и отводит, не дает никому из детей погибнуть. Я понимаю, что это образ, но она это видела своими глазами и она поняла, что нельзя бояться, потому что страх притягивает беды.

Как то о.А. приснился бывшему старосте и тот спросил его: «Отец Александр. Ну, как Вы тут живёте?». Тот ответил: «Времени нет. Дел по горло». Тогда он его спросил: «Какие же у Вас тут дела?». О. А. ответил: «Я зажигаю погасшие лампочки».

Очень похоже на отца. Одна святая, когда у неё спросили, чем она будет заниматься после смерти? Она ответила: «Тем же, что и сейчас. Я буду помогать своим духовным детям». Так и о. А. нам помогает.

Я думаю, рай начинается здесь. В последнее время я все время думаю о том, что мы живем уже как бы одной ногой в раю. Будяшек - очень известный польский барабанщик знаменитой группы «Скальды», сейчас проводит молодежные христианские рок-фестивали. Он пишет церковную музыку (у меня есть его записи - только рок-барабаны и церковный хор, потрясающее сочетание). Он рассказывал, что однажды простоял всю ночь перед иконой Ченстоховской Божией Матери и уже под утро услышал слова: «Все твои проблемы оттого, что ты не благодаришь. Надо благодарить за все: за страдание, за боль, за радость, за все, и тогда ты увидишь, что все преобразится». Я все время сейчас об этом думаю. Рай - это благодарение за все: за болезнь, за операцию, но понять что беды – это Божия любовь, дело творческое, это бывает также трудно, как стихотво-рение или как песню написать.

Вот я недавно чудовищно поругался с женой. Я знал, что она была неправа. Думаю, за что же благодарить судьбу, если она на 100% не права. Потом вдруг понял, что женщина с природой связана, она проводник природы. Я понял, что я с природой не дружу. Я не умею вовремя спать ложиться, у меня тормозов нет, и природа мне через жену выговаривает, что я не берегу свое здоровье, свой дар Божий, тело, которое Господь Бог мне подарил, и я стал благодарить, что природа мне через жену сигналит.

Когда находишь, за что благодарить, то жизнь превращается в рай. Тяжёлое событие есть, но оно не имеет жала. «Смерть, где твое жало?»- поётся в пасхальной заутрене. А раз нет жала, все превращается в рай, все, все. Конечно же, рай – это жить на максимальной возможности, как жили Прокофьев или Шостакович, и я думаю, что у таких людей, как о.А. такая полнота жизни и творчества, что для них рай во многом уже здесь.

Мы одной ногой должны жить в раю. Если у нас не получается, значит, мы сами виноваты. Нам все для этого дано. У нас есть таинства, жизнь, община, а мы просто не хотим жить творчески.

Как о. Александр мог творчески переломить любую ситуацию, любое событие, что бы ни случилось. Как-то мы ехали в Заветах по улице Пугачева. Ксюша сказала: «Вот, улицы называют именами разбой-ников и бандитов». А о. Алек-сандр: «О, улица Аллы Пу-гачевой». Мы стали смеяться до слез. Он любую ситуацию мог превратить в рай. Это такой творческий подход к жизни.

В последнее время я стал благодарить за все. Вот я, такой бомж вонючий, прихожу в храм и воняю грехом, как бомж в метро. Как меня Господь поганой метлой не гонит? Когда начинаешь благодарить, понимаешь, что всё рай. Мы незаслуженно счета выставляем, что-то нам недодали, что-то недоплатили, а когда понимаешь, что мы мразь, что сотни тысяч людей, которые лучше нас, не имеют дома. Каждую минуту умирают бездомные, нищие, голодные, как в провинции люди живут на три тысячи, а у нас все есть, мы просто поросята. И вот, когда это поймёшь, то тогда всё становится рай.